
Минуты прозрения
Как многоопытный провинциальный
конферансье газетчик и бывший главред газеты "Крыжопольский мелиоратор", я следую золотому советскому стандарту. Сначала байка, потом актуалия и потенциалия.
Байка от Аскольда Хованского, моего учителя
Лохматые годы, Стекловка, условный экс-аспирант Миша выходит на защиту кандидатского диссера, которой ждал несколько лет после того, как все результаты были готовы и даже опубликованы. Официальная причина задержки — длинная очередь в Специализированный совет, неофициальная — у мишиной тёщи
неправильное отчество. Но в конце концов D-day назначен и наступает, и по всем агентурным данным
миньян кворум должен собраться. За час до часа "Ч" Миша развешивает по стенам заготовленные уже несколько месяцев назад плакаты (напомним, — времена царя Гороха, никаких компьютерных презентаций) и в ожидании начала храмовой службы ретируется в какую-то подсобку, откуда докладчики бодро выскакивают на сцену.
У Миши, конечно, там тусуется группа поддержки (не иначе, как соплеменники той самой тёщи), и тут они замечют: Мишу
трисёт™. Не в ЖЖ-шном смысле, а в медицинском: руки трясутся, начал заикаться, едва на ногах стоит. Причина понятна: ради этого часа "Ч" он пахал несколько лет жизни, съел преизрядное количество говна, и вот сейчас малейшая ошибка, — и все усилия пойдут псу под хвост. Хорошо если жена не бросит такого шлимазла.
И тут в группе поддержки находится
гениальный ум. Мише протягивают пластиковый стаканчик со 100 г. коньячка. Мол, прими, и попустит. Миша в таком состоянии, что он бы и с самим сатаной кровью подписал договор, что́ ему пластиковый стаканчик намахнуть. Намахнул.
Проходит минут пять, Мишу продолжает трясти. Консилиум констатирует: не подействовало, но можно попытаться увеличить дозу. И вот уже за пять минут до третьего звонка Миша опрокидывает второй стаканчик, занюхивает рукавом специально купленного к случаю пиджака, и, немного пошатываясь (Миша вообще-то непьющий был) выходит на
сцену кафедру. Двадцать минут, — и он или со щитом, или на щите. Апелляции засуньте себе в протоколы.
И ровно в этот момент народное средство начинает действовать. Миша обводит аудиторию, где сидят члены Совета, слегка помутившимся взглядом, и слегка заплетающимся языком выдаёт фразу, вошедшую в анналы.
❝Боже, какие же отвратительные рожи!❞
Что самое интересное, вроде бы такая история должна была бы поставить крест на мишиной математической карьере.
Но не торопитесь с выводами. Одна часть группы поддержки подхватила Мишу под микитки и утащила его за кулисы от греха подальше, чтоб ещё чего не ляпнул. А другая часть немедленно бросилась окучивать
членов миньяна: дорогой профессор Х, вы же понимаете весь трепет, который испытывал соискатель М. перед докладом, где ваш голос был бы решающим. Нет ничего удивительного, что в соответствии со старинной традицией наркомовских ста грамм перед последним, решающим боем, он
принял. Но не рассчитал силы, как все мы видели. Пожалуйста, отнеситесь с пониманием и дайте соискателю сделать вторую попытку в ближайшие дни. Член миньяна, дорогой профессор Х, почувствовал себя, как рыба в воде: уж сколько раз он сам до того надирался в жопу на банкетах после других защит, поведение всех участников постановки было ему знакомо не по чужим пересказам. Да и отвратительность рож (кроме своей собственной) была всем видна невооружённым глазом.
В результате, абсолютно неожиданным образом (ну, Мише, конечно, оформили больничный на этот день по причине высокого давления) через пару недель тот же миньян собрался снова, Миша уже был трезв, как стёклышко, тёщу уже никто не поминал, все вспоминали только цирк двухнедельной давности, и защита прошла на "ура".
Это была преамбула. А амбула — здесь. Не спрашивайте, как меня занесло на этот
вернисаж панотптикум семнадцатилетней давности, но ничего, кроме ключевой фразы я из себя выдавить не могу:
Боже, какие же отвратительные рожи!
Для неместных. Это "лучшие люди нашей алии". Те, кто сегодня кривит нос насчёт "новой качественной алии" и "тыквенного латте", — вглядитесь. Они ведь в основном всё ещё коптят небо над Сионом.